Почему в поэме Блока «Двенадцать» появляется Христос

Исторический момент и рождение образа в январе 1918 года

Поэма была написана за поразительно короткий срок — с 8 по 28 января 1918 года в полузамерзшем, охваченном хаосом Петрограде. Шла Первая мировая война, большевики только что разогнали Учредительное собрание, на улицах царила анархия, грабежи и стрельба. Интеллигенция пребывала в ужасе от происходящего, однако Блок воспринял крушение империи иначе. В своей известной статье «Интеллигенция и революция», созданной буквально параллельно со стихами, поэт призывал слушать музыку революции всем телом и сердцем.

Для Блока революция представляла собой мистический ураган, очищающее пламя, смывающее мещанский грех царской России. Завершив финальные строки 29 января 1918 года, поэт оставил в записной книжке знаменитую фразу: «Сегодня я — гений». При этом сам финал с фигурой Христа вызвал у автора растерянность. В дневниках тех дней он признавался, что искал другого вожака, вглядывался во тьму метели, пытался разглядеть иного проводника, но сквозь разбушевавшийся буран упорно проступал только этот знакомый силуэт.

Красногвардейцы как двенадцать апостолов нового мира

Число двенадцать прямо отсылает к евангельскому числу учеников Христа. Патруль красногвардейцев состоит из грубых, озлобленных людей с криминальными замашками. Они сквернословят, стреляют во тьму по невидимому врагу, грабят буржуев и убивают сорвавшуюся в кутёж Катьку. Их шаг звучит грозно, в зубах цигарка, на спине бубновый туз, символизирующий каторжное клеймо дореволюционной тюрьмы. Они выкрикивают лозунги о свободе без креста, прямо отрекаясь от прежней набожности.

Блок показывает глубокую драму слепого исторического бунта. Герои идут сквозь пургу без святого имени, но высшая воля использует их разрушительную энергию для слома старого греховного мира. Среди них есть свой Пётр — Петруха, охваченный муками совести после бессмысленного убийства любимой женщины. Товарищи одёргивают его, запрещают каяться и заставляют держать строй, потому что время требует жестокости. Христос встаёт во главе этого отряда помимо их воли и сознания. Они даже пытаются стрелять в неясный силуэт впереди, путая его с беглецом или врагом, но пули не берут Спасителя.

Белый венчик из роз и загадка облика Спасителя

Образ Христа в поэме принципиально отличается от канонических церковных икон. Блок наделяет его чертами женственности, призрачности и неуловимости. Спаситель ступает «нежной поступью надвьюжной», он невидим для самих красногвардейцев, идёт над бурей, ступая по воздуху, и пули его не задевают.

Особое внимание литературоведов всегда привлекали две детали внешнего облика персонажа:

• Кровавый флаг в руках Спасителя связывает религиозную жертвенность с революционным знаменем эпохи, указывая на то, что пролитая кровь становится платой за обновление бытия.
• Венчик из белых роз венчает чело Христа вместо привычного тернового венца, превращая страдание в символ райской чистоты, возрождения и мистической красоты.
• Призрачная неуязвимость подчёркивает нахождение персонажа вне земных законов физики и человеческой морали.

Здесь прослеживается связь с ранней блоковской лирикой, с его мистическим культом Прекрасной Дамы и Вечной Женственности, унаследованным от философа Владимира Соловьёва. Христос у Блока вбирает в себя софийное, гармонизирующее начало, способное усмирить хаос бушующей стихии.

Раскол среди современников и споры вокруг поэмы

Появление Христа вызвало бурю негодования со всех сторон политического спектра. Русская интеллигенция сочла финал кощунством и оправданием большевистского террора. Зинаида Гиппиус публично отказалась подавать Блоку руку при встрече, заявив о духовной гибели поэта. Николай Гумилёв на литературных диспутах утверждал, что Блок приклеил фигуру Христа механически, ради эффектной литературной точки, и тем самым разрушил целостность текста.

В стане советской власти финал также вызвал резкое недовольство. Большевикам, строившим атеистическое государство, совершенно не нужен был христианский мессия в роли вдохновителя красных бойцов. Лев Троцкий отмечал чуждость блоковской мистики пролетарской борьбе, а Анатолий Луначарский с трибуны упрекал автора в непонимании классовой сути происходящего. Поэму издавали гигантскими тиражами для фронта и рабочих, но финал часто подвергали цензуре или стыдливо замалчивали.

Лишь единицы восприняли авторскую мысль глубоко. Критик Иванов-Разумник и писатель Андрей Белый увидели в «Двенадцати» продолжение традиции скифства и духовного христианства. Для них это было свидетельство неизбежной Голгофы, через которую проходит Россия ради духовного воскресения всего человечества.