Как в рассказах Зощенко работает «неправильная» речь героев

Откуда взялся этот язык и как устроен зощенковский сказ

В двадцатые годы советское общество переживало колоссальный слом привычного уклада. Огромные массы крестьян и малограмотных горожан хлынули на заводы, в государственные учреждения и партийные комитеты. Революция принесла с собой принципиально новый лексический пласт, состоящий из лозунгов, аббревиатур, канцелярских штампов и научных терминов. Люди стремились освоить этот властный язык, видя в нём пропуск в новую жизнь и маркер собственной значимости.

Зощенко создал особую форму сказа. Филолог Виктор Виноградов определял сказ как установку на устную речь повествователя, стоящего далеко от автора по своему культурному уровню. Писатель полностью устранил традиционный авторский нейтральный голос. Он отдал слово обывателю, который ведёт рассказ от первого лица либо цитирует своих соседей по коммунальной квартире. В результате читатель слышит живую городскую стихию, лишённую академического лоска.

Писатель тонко уловил драму этого речевого хаоса. Человек присваивал звуковую оболочку слова, совершенно не понимая его реального значения и синтаксических связей. Получался причудливый гибрид деревенского диалекта, воровского арго, газетной передовицы и дореволюционного мещанского этикета. Этот языковой суррогат стал точным портретом эпохи НЭПа.

Лексические приёмы искажения речи

Комический эффект у Зощенко возникает благодаря постоянному столкновению разных стилевых пластов внутри одной короткой реплики. Персонаж стремится звучать авторитетно, поэтому перенасыщает свою речь сложными конструкциями, но неизбежно сбивается на базарную брань.

• Неуместное использование варваризмов и заимствований. Герои обожают слова вроде «пленарный», «идеология», «субъективно», употребляя их в бытовом контексте для придания себе веса.
• Канцелярские штампы в личных отношениях. Бюрократические формулы «ввиду отсутствия», «имеет место», «указанный субъект» переносятся на любовные свидания и коммунальные ссоры.
• Плеоназмы и тавтологии. Стремясь к убедительности, рассказчик начинает громоздить синонимы, создавая фразы вроде «самолично своими глазами» или «натурально действительно».
• Сниженная и бранная лексика внутри возвышенного рассуждения. Грубые словечки вроде «мордобой», «пузо», «сволочь» неожиданно завершают фразу, начатую с высокопарного рассуждения об идеалах социализма.

Синтаксические сбои и логическая путаница

Помимо отдельных слов, Зощенко виртуозно ломает логику построения предложений. Мышление его героя фрагментарно. Он не умеет выстраивать сложные причинно-следственные связи, поэтому его синтаксис буквально разваливается на ходу.

Любимый приём писателя — зевгма, когда в один грамматический ряд соединяются совершенно разнородные понятия. Герой может заявить, что он пришёл «в пальто и в бешенстве», либо связать идеологический статус гражданина с наличием у него галош. Синтаксис выдаёт неспособность героя отделить существенное от второстепенного.

Часто встречается анаколуф — намеренное разрушение грамматической согласованности начала и конца фразы. Начав мысль с деепричастного оборота, персонаж бросает его на половине и завершает предложение безличным глаголом. Возникает ощущение задыхающейся, суетливой устной речи человека, который спешит высказаться, пока его не перебили соседи.

Социальный и философский подтекст косноязычия

Смех у Зощенко никогда не остаётся поверхностным зубоскальством. Неправильная речь выполняет разоблачительную функцию. Язык персонажа демонстрирует чудовищный разрыв между декларациями и реальностью. Государство провозглашает наступление светлого будущего, а в коридоре коммунальной квартиры люди бьют друг друга инвалидными костылями из-за включённого примуса.

В рассказе «Аристократка» водопроводчик Григорий Иванович пытается ухаживать за дамой с претензией на высокий статус. Весь конфликт строится вокруг съеденных в театральном буфете пирожных. Разговор персонажей переполнен претенциозными фразами: «Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу». За этими манерами скрывается первобытная жадность и взаимная враждебность. Речь персонажей имитирует дворянский салон, но падает до площадной ругани при виде счёта за четвёртое пирожное.

Юрий Тынянов отмечал, что Зощенко ввёл в литературу «мелкого человека» новой эпохи. Если у Гоголя Акакий Акакиевич был безгласен и мог лишь выдавить из себя предлоги и частицы, то зощенковский герой невероятно говорлив. Он обрёл голос, получил право судить обо всём на свете, однако остался духовно нищим. Его речь стала кривым зеркалом, отразившим кризис культуры.